Но беззаботная жизнь вскоре закончилась. Началась война, и Грибоедов, как истинный патриот, отправился защищать родину. По возвращении он был направлен в Петербург, а затем — в Иран. По пути к месту назначения поэт на несколько дней остановился в Москве. К тому времени из ветреного юноши он превратился уже в зрелого государственного мужа, и на свой родной город смотрел совсем по-иному. «В Москве не по мне, — писал Грибоедов Бегичеву. — Праздность, роскошь, не сопряженные ни с малейшим чувством к чему-нибудь хорошему. Прежде там любили музыку, нынче она в пренебрежении; ни в ком нет любви к чему-нибудь изящному… Все тамошние помнят во мне Сашу, милого ребенка, который теперь вырос, много повесничал, наконец становится к чему-тогоден, определен в миссию и может со временем попасть в статские советники, а больше во мне ничего видеть не хотят».
Не под влиянием ли этих настроений родился замысел «Горя от ума»? Александр Сергеевич оказывается в Москве в таком же положении, как его герой, Чацкий. Тому в гостиной дворянского дома приходят на ум те же мысли.
… Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
И в многолюдстве я потерян, сам не свой.
Нет! Недоволен я Москвой.
Скорее всего, Александр Сергеевич мыслил самого себя прототипом Чацкого, о чем говорит некоторое сходство автора и его героя. Чацкий, как и сам Грибоедов, «пишет, переводит». В пьесе говорится, что он три года был в чужих краях (как и автор). Говоря, что лечился на «кислых водах» (так тогда назывались Кавказские воды), он вспоминает Кавказ, который посещал и Грибоедов:
Я был в краях,
Где с гор верьхов ком снега скатит…
Раз уж речь зашла об этом бессмертном произведении, нельзя не вспомнить еще один московский адрес: дом Марьи Ивановны Римской-Корсаковой у Тверских ворот. До наших дней он не сохранился. По адресу Пушкинская площадь, 3 находится сейчас другое здание. Грибоедов (да и не только он, еще и Пушкин, и Вяземский, и многие другие) бывал частым гостем в ее доме. Вяземский писал о ней: «Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила, что называется, открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катанья за городом, импровизированные завтраки…». Современники вспоминали, что приезжать к ней можно было довольно поздно, уже с другого бала, потому что у нее танцевали до рассвета. К тому времени, как там стал бывать студент Грибоедов, в Москве входила в моду мазурка с постукиванием шпорами.
Война прервала мирное течение жизни, и Марья Ивановна вынуждена была покинуть первопрестольную. По возвращении она попыталась наладить прежний быт, что ей вполне удалось. Грибоедов вновь оказывается в числе ее гостей. Этот гостеприимный дом служил писателю хорошим материалом для наблюдения за жизнью московского общества.
В эти годы он работает над созданием своей пьесы. Позже, в 1828 году, семьи Грибоедовых и Римских-Корсаковых породнились: Сергей, младший сын Марьи Ивановны, женился на кузине Грибоедова, Софье Алексеевне, которую называют прототипом Софьи Фамусовой (ее отец, дядя Грибоедова, считается прототипом самого Фамусова), а самого Сергея Александровича Римского-Корсакова некоторые считали прототипом Скалозуба.
На то, что Грибоедов бывал в этом доме, ясно указывает четверостишие из «Горя от ума». Дом располагался рядом с Тверским бульваром, на который к полудню собиралась молодежь со всей Москвы. Здесь можно было увидеться со знакомыми и услышать все городские сплетни. Конечно же, автор пьесы, навещая Марью Ивановну, чей дом находился в непосредственной близости от бульвара, не мог не воспользоваться возможностью понаблюдать за картинами московской жизни, чтобы потом включить небольшую зарисовку в свое произведение.
А трое из бульварных лиц,
Которые с полвека молодятся?
Родных мильон у них, и с помощью сестриц
Со всей Европой породнятся.
Дом Марьи Ивановны, который, пока был еще цел, современники и последующие поколения поклонников поэта прозвали «домом Фамусова». Это большое просторное здание в два этажа и два десятка комнат с залой, в которой устраивались те самые маскарады, балы на сотни персон и благотворительные концерты. Фасад его выходит на Страстную площадь. При доме — усадьба, в которой флигель-особняк и службы: конюшня, каретные сараи, помещения для дворни семейной и холостой. Кроме своих, в доме жила еще «инвалидная команда». Так ласково называла Марья Ивановна нескольких старушек и слепого старичка. Так что за столом собиралось человек 15. И всем, включая слуг, жилось здесь сыто и привольно, потому что хозяйка любила жизнь и не любила отравлять существование другим.
В этот дом и входит однажды на правах доброго знакомого Чацкий. Входит и видит «знакомые все лица»
Вот горничная Дуняша. Она говорит по-французски, пьет поутру чай с Марьей Ивановной, сопровождает ее к обедне, а летом, в деревне, — на конные прогулки. Не с нее ли списал автор «Горя от ума» свою Лизу? А Наталья Дмитриевна? Не дочь ли хозяйки, Софья Волкова, послужила ее прототипом? Софья всегда была в заботах о своем муже, московском коменданте. А Наталья Дмитриевна относительно своего супруга думает, что
Когда бы службу продолжал,
Конечно, был бы он московским комендантом.
А вот частый гость Марьи Ивановны, бессарабско-венецианский грек Метакса. Один из современников так писал о нем: «Как это вы не знаете Метаксы? Толстый, маленький, 35 лет, чернее цыгана, нос уже в гостиной, когда сам грек еще в передней… Софья давно его знает, я часто по турам встречался с ним у нее; он — завсегдатай Марьи Ивановны Корсаковой». Сравним со словами Чацкого:
«А этот… как его… он турок или грек…
Тот черномазенький, на ножках журавлиных,
Не знаю, как его зовут,
Куда ни сунься — тут как тут
В столовых и гостиных?»
Разве не один и тот же портрет?
А что же Фамусов? С кого списан его портрет? Уж не с Офросимова ли, который тоже Павел Афанасьевич? Генерал-майор в отставке, он был приятелем Марьи Ивановны и, несомненно, был знаком и с Грибоедовым.
Все это, конечно, предположения, которые сейчас (да и тогда, пожалуй) весьма трудно подтвердить или опровергнуть. Но вот один из прототипов, граф Федор Иванович Толстой, сам узнал себя в следующих стихах:
Но голова, какой у нас в России нету,
Не надо называть узнаешь по портрету:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом
И крепко на руку не чист.
Этот незаурядный, умный и сильный человек был известен безудержным разгулом и крупной карточной игрой. В молодости был офицером, сопровождал камергера Резанова (да-да, того самого из «Юноны и Авось» Вознесенского — Рыбникова), но за дерзость и своеволие был высажен на Камчатке, за что и получил прозвище Толстой-американец. Прочитав один из списков с рукописи «Горя от ума», он, желая уточнить некоторые детали своего портрета, собственноручно внес поправки: «В Камчатку черт носил» (ибо попал туда не в качестве ссыльного) и «В картишках на руку не чист» (чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола).
Спору нет, все персонажи комедии, московская публика выписаны с поразительным мастерством, у каждого свой характер, своя речь, своя манера поведения. Но… не надо забывать, что все это пропущено сквозь призму индивидуального восприятия конкретного человека. Ф. Ф. Кокошкин, директор Московских императорских театров, выразился о произведении весьма категорично: «Горе от ума — есть прямой пасквиль на Москву». Князь П. А. Вяземский был более объективен в суждениях: «Это разве часть, закоулок Москвы. Рядом или над этой выставленной Москвою была другая, светлая, образованная Москва». А О.М. Гершензон пояснил: «На всем протяжении оба эти круга жили раздельной жизнью, и грибоедовская Москва… осталась почти неизменной вплоть до Крымской войны или, может быть, даже до отмены крепостного права». Однако… вернемся в реальную жизнь поэта.
Комментариев нет:
Отправить комментарий